Л.Улицкая. «Зелёный шатёр»

Книгу не глотала. Читала медленно. Жила ей несколько дней и после того, как прочитала ещё долго как бы осталась там, среди героев, в том времени конца 50-х, начала 60-х. В диссидентских кругах. Как бы примеряла то время на себя. Сопереживала жутко. Ведь ничего о том времени не знала. Просто догадывалась, но не задумывалась. А она, как будто втолкнула в ту действительность. И рассказала не о том, что могло быть, а о том, что было. Жёстко и верно, как сама правда. 

В книгах Улицкой восхищаюсь её удивительным словом. Нужным, точным, часто остроумным, верным не избитым сравнением, ритмом речи, «вкусом» и «запахом» всего повествования. Чтобы не потерять особенные находки, записываю.

О гармонии

«При этом учитель презирал патетику  возвышенные слова, пустословие и пресекал всякие попытки обсуждения музыки с помощью изящной словесности.
— Мы с вами алгеброй гармонию не проверяем! Мы гармонию изучаем! Это точная наука, как и алгебра. А поэзию временно отодвинем в сторону!»

О том времени вообще. Пожалуй, это самое сильное, что я когда-либо слышала.

«Хрущёвскую оттепель ещё не отменили, но Хрущёв уже пошёл на попятный, провозгласив публично на каком-то партийном камлании: «Понятие о какой-то оттепели – это ловко этот жулик подбросил, Эренбург!»

«Где-то на верхах трепетало пугливое начальство, но, по счастью, Хрущёв не интересовался музыкой, «изумительной и нечеловеческой», «сумбурная» его тоже мало занимала. Он полностью удовлетворялся несложной мелодией «Во саду ли, в огороде». Примитивный, малообразованных, опьянённый властью, он правил огромной страной как умел: замахнулся на Сталина, выбросил мертвеца из Мавзолея, выпустил заключённых, поднял целину, засеял Вологодскую область кукурузой, пересажал производителей подпольного трикотажа, анекдотчиков и тунеядцев, придушил Венгрию, запустил спутник, прославил СССР Гагариным. Он разрушал храмы и строил машинно-тракторные станции, что-то сливал, что-то развивал, укрупнял и разукрупнял. Ненароком подарил Крым Украине… Дворовыми матюгами вправлял мозги творческой интеллигенции и даже почти научился выговаривать это сложное слово из чуждого словаря. Зато дикторы на радио меняли произношение на хрущёвское – «коммунизьм», «социализьм». Всюду чуя гниль, подвох и буржуазное влияние, Хрущёв продвигал понятного Лысенко и задвигал генетиков, кибернетиков и всех, кто был выше его понимания, Враг культуры и свободы, религии и таланта, он давил тех, кого мог разглядеть близоруким взглядом невежды… Главных врагов не разглядел: ни большой литературы, ни философии, ни живописи. И уж тем более до Бетховена не дотянулся, до Баха не достал, Моцарта прохлопал по простоте душевной. А ведь запретить-то следовало всех! В шестьдесят четвёртом году взошёл Брежнев. Происходили партийные перестановки, одни упыри сменили других. Их бедственный культурный уровень задавал стиль жизни страны и устанавливал планку, выше которой подниматься было опасно. Литературный и художественный общепит наводил тоску. Незначительная во всех отношениях горстка людей – недобитые умники, упрятывавшиеся в математику и биологию, среди которых была и пара академиков, но гораздо больше маргиналов, прозябающих а мелких должностях, таящихся в третьесортных научно-исследовательских институтах; двое-трое гениальных студентов химфака, физтеха или консерватории, — эти невидимки с духовными запросами существовали нелегально».

О жизни вообще
«Бывает почти у каждого человека особых год, а может, сезон, когда почки потенциальных возможностей лопаются, происходят судьбоносные встречи, пресекаются связи, меняются русла, уровни, жизнь из низины поднимается на высокогорье».

Из рубрики «изба-читальня» Бернар Вербер «Смех Циклопа»

Слово молвить